Nicola (architip) wrote,
Nicola
architip

Categories:

"Яма, которую мы потеряли."

Вот вы любите читать Гиляровского? Про Москву и москвичей или, там, про Москву газетную? Я очень люблю, и очень радуюсь, когда нахожу продолжателей его дела. Иногда френды постарше пишут что-нибудь интересное о Москве 30-40-летней давности, про те времена, которые я ещё не застал.
Из расказов друзей я узнал про пивбар "Ладья", она же - "Яма", а a_dedushkin её для меня визуализировал. У него даже специальный тэг есть про это заведение.
А я в продолжение темы нашёл старый материал из любимого журнала "Столица".

Яма. На Пушкинской. Помните? То-то. Нет теперь больше Ямы. Она теперь умерла и стала, как известно, гигиенически правильным рестораном «Испанский погребок». Но пока Яма была жива... Пока она была жива, через нее чередой прошли «два ли не три последних поколения москвичей вообще и московской интеллигенции в частности. Какое было время? Восемью кружками пива просто опохмелялись. Десятью — разогревались. Богатыри! Не мы! Замерев в священном трепете, редакция постановила: да! Яма! И главный редактор Мостовщиков немедленно заказал про Яму материал своему опытному папе, текст-директору Мостовщикову. Папа написал.

Роман с Ямой
Оригинальный текст воспоминаний Мостовщикова-папы о пивной «Ладья»
Плотник дядя Вася меж берез и сосен,
Как жену чужую, засосал ноль-восемь.
Эти полные любви к родной природе строфы я впервые услышал в Яме от корреспондента газеты «Лесная промышленность», в которой употребление алкоголя было поставлено на научную основу. Вообще, пивная на углу Столешникова и Пушкинской улицы (ныне Б. Дмитровка) для многих стала местом встречи с прекрасным. Партия и правительство решили на исходе 70-х, что спаивать народ можно и нужно, и проблема опохмела встала с неотвратимой остротой. Падения в Яму избежать было нельзя.
В эти тягостные часы, когда в редакциях начинались секретариатские планерки, в Яму опускался «Труд», вплывал «Водный транспорт», доставлялись «Известия», слышались децибелы «Гудка».
Сюда же стекалось местное народонаселение с признаками тяжелого алкогольного отравления, командированные и любители утреннего пивного старта.
Чтобы попасть в длинный, разделенный на две половины зал, надо было проделать ряд манипуляций: отстоять небольшую в ту пору очередь, сдать верхнюю одежду в гардероб, попасть в заветное ограждение, ведущее к кассе, заплатить за выбранную закуску и разменять на двугривенные энное количество рублей.
Гарнир к пиву, скажу я вам, поначалу был хилый. О вобле, раках, соленых сухарях и речи быть не могло. Поэтому, получая тарелку с пахнущей рыбьим жиром ставридой, надо было краем одного зап-
лывшего глаза искать свободное место, а краем другого — шарить по столам на предмет обнаружения пустых емкостей. С одной кружкой вставать в хвост к автопоилке не имело смысла, ибо в этом случае
плавный процесс поглощения напитка превращался в бег на короткие дистанции.
Прижав к груди порожние чаши, клиенты Ямы начинали с демонстрации гигиенических навыков. Некультурные мыли емкости в автомате, белая же кость устремлялась в уборную, находя ее по запаху. Там и происходило отмывание стекла от слюны предшественника, передавшего эстафету. И вот он, заветный сосок, пара двугривенных, светло-желтая струя и скользкий стол с тарелкой. Первая — залпом, вторая — быстро-быстро, третья — крупными глотками.
Личность того, кто первым произнес слово «яма », не установлена. Но пьяницы 60-70-х были склонны к образному мышлению. Большинство алкогольных заведений размещались тогда ниже уровня мостовой, и их называли то Дети подземелья, то Три ступеньки вниз. Яма же была самой удачной находкой, поскольку в своем названии отражала не столько географию, сколько внутренний мир посетителей и персонала.
В Яме все знали, что по другую сторону стены с вожделенными сосками стоят дозирующие аппараты, которые настраивают в пользу заведения работники пивной, одетые в синие халаты. Жидкое подвальное пиво обильно содержало в себе воду из-под крана и соду для имитации пенности напитка.
Но никому и в голову не приходило, что хозяин заведения, милейший Толя Крапивский, любит некоторых журналистов и поэтому иногда пускает их в небольшую комнату, куда приносят хорошее пиво и отборные креветки. Там неоднократно сиживал и я. И, замечу, это было не самое плохое время.


Но нежный литератор и модный журналист, член редколлегии «Столицы» Валерий Панюшкин сказал, что так нельзя. «Твой папа, — сказал Валерий главному редактору, — описал внешнюю сторону дела. Но главное в человеке не внешность, а внутренности». «Ну тогда сам и пиши!» — обиделся за папу главный редактор. И нежный литератор Валерий Панюшкин взял папин материал, сходил туда, где раньше была Яма. И вот написал...
(Текст воспоминаний Панюшкина доступен в интернетах, а я приведу лишь отрывок из него, для затравки.)
Последний раз я посещал Яму в компании своего университетского профессора в день рождения моего сына. «Поздравляю, — сказал профессор. — Ты будешь молодой, он будет молодой, вместе будете в Яме пиво пить».
Дорогой профессор, спасибо, что вы иногда платили за мое пиво, но предсказание не сбылось. Мой сын еще слишком мал, чтобы пить пиво, а Ямы уже нет. Вернее, есть, но узнать ее еще труднее, чем меня. Я стал модным журналистом, Яма — «Испанским погребком». Только вы, профессор, так и остались профессором, но... Йельского университета.
Tags: bars, memoirs, moscow
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 17 comments